Никита Золотарев: «Было дико – просто выйти в город и видеть людей в обычной одежде. Все мелькали перед глазами черные робы и пятнистая милицейская форма»

Никиту Золотарева задержали в Гомеле почти сразу после президентских выборов 2020-го. Тогда ему было всего 16. Но ни возраст, ни состояние здоровья не стали преградой для репрессивной машины: самого молодого из политзаключенных отправили на 5 лет в колонию. А уже в неволе судили еще дважды и изменили условия на более строгие.

Весной 2026 года Никита оказался среди 15 политзаключенных, которых беларуские власти «помиловали» и вывезли из Беларуси в Литву. Тем временем судили и отправили за решетку его отца, Михаила Лапунова. А до того — неоднократно задерживали и отправляли на «сутки», по сути, лишь за то, что мужчина отказался признать сына преступником, и боролся за него.

Теперь, говорит Никита, его очередь стараться помочь — он надеется, что люди, принимающие участие в судьбе беларуских политзаключенных, посодействуют скорейшему освобождению и его отца.

В интервью «Салідарнасці» Никита рассказал о том, через что прошел сам, и как адаптируется в новых условиях.

— Я получил международную защиту в Литве, но пока не сделал паспорт, в процессе. Есть кое-какие подработки, но пока официальной работы, чтобы устроиться на одном месте, не нашел. Это в планах. Пока хочу разобраться с интеграцией: курсы литовского, еще что-то.

— Что известно сейчас о твоем отце, с ним есть связь?

— Когда разговаривали с ним в последний раз, он был такой грустный. То есть, рад за меня, что я на свободе — он уже не так волнуется и немного легче свой срок отбывать. А с другой стороны, на него давят: ШИЗО, лишают посылок — ничего не может получить от родных.

Со здоровьем у него более-менее, но иммунитет слабый, есть проблемы с сердцем. И я за него очень переживаю.

В такую жару, что стояла в конце июня в Беларуси, добавляет Никита, заключенным приходится особенно тяжело: вентиляции нет, и «всем плевать, жара не жара, холод не холод»:

— У них есть установленный образец одежды — и абсолютно все равно, даже если будет +40, ходи в нем. Не надел — поехал в ШИЗО. Человечности там нет от слова совсем. Все, что тебя спасает — пойти умыться холодной водой. Потому что душа нет — только из-под крана или полотенце смочить, на голову себе повесить.

Жестче всего условия, я бы сказал, были в ИК-15 в Могилеве, в тюрьме Жодино, ну и в Орше (ИК-8, туда Никита попал, когда ему добавили срок за «злостное неповиновение администрации» — С.).

А самое нормальное, где за все время хоть чуть-чуть почувствовал более комфортные условия — это СИЗО-3 в Гомеле, я там был, пока проходили суды, подавали апелляционные жалобы. Ну и в воспитательной колонии — по сравнению с тюрьмой еще более или менее нормально.

— Но при этом в воспитательной колонии тебе даже не дали закончить школу, 11 классов. Почему?

— Да, у меня есть только базовое образование. По закону — можно, я имел право закончить 11 классов. А они просто сделали по-своему: когда мне исполнилось 18 лет, сказали, что базовое образование у тебя есть, ну и все, давай вали отсюда. Возможности никакой не дали.

Они мне говорят: вот выйдешь из ШИЗО, тогда будешь учиться. Говорю, так дайте мне выйти. Вы же искусственно мне клепаете нарушения.

Пылинку нашли на дужке кровати, паутина в углу висит, пуговица расстегнута — пишут рапорт, поехал в ШИЗО, и оттуда выбраться не можешь, находят, за что добавить.

У меня было такое, что просидел в ШИЗО без выхода 5,5 месяцев. А условия там, сейчас расскажу: ни подушки, ни одеяла, на ночь откидывается деревянная шконка — ложись.

И всем плевать, холодно тебе, жарко, неудобно или еще что. Срок мне добавляли за то, что днем спал на полу. Запрещено, мол. Я говорю: мне по закону положено восемь часов сна, а вы мне предоставили такое спальное место, где доски кривые, холодно, и я не могу выспаться — поэтому досыпаю днем.

Ну и понятно, стал «злостным нарушителем, не ставшим на путь исправления».

Отсутствие даже среднего образования, впрочем, не помешало администрации колонии привлекать парня к работе: Никиту отправляли собирать поддоны, очищать медь, привлекали к другому неквалифицированному труду. Понятно, что и оплачивался он почти никак.

«Брал Библию, молился — и чувствовал, как становится легче»

По версии гомельского суда, несовершеннолетний подросток изготовил «коктейли Молотова» и убедил людей гораздо старше себя поджечь автозак или городской автобус. Никита не признал вины — все обвинения он называет выдуманными, а свидетелей фальшивыми. Сам он отказался давать показания против себя и не стал оговаривать других.

Никита рассказывал, что при задержании его сильно избили, вплоть до больницы — но по жалобе адвоката «не нашли состава преступления». В СИЗО парню не давали таблеток, несмотря на приступы эпилепсии.

— Встречал ли хоть где-то человеческое отношение внутри системы?

— Знаете, было. Некоторые уже взрослые сотрудники, которые еще не потеряли человеческий облик, относились более лояльно. У них не было личной неприязни ко мне, злорадства, что вот я «политический» и меня надо наказать как следует.

Они не могли создать для меня более мягкие условия, это не в их возможностях — но могли предупредить, что на меня готовят рапорт, потому что начальник велел отправить в ШИЗО. Таких я еще уважал хоть как-то.

Потому что были и абсолютно обратные примеры. Я считаю, что нужно назвать их имена. В Жодино был начальник тюремного режима Соболь Вячеслав Михайлович, подполковник, он также начальник пожизненно-заключенных. Часто отдавал распоряжения своим подчиненным, чтобы меня закрывали в ШИЗО, чтобы были постоянные обыски, психологическое давление, физическое.

Шилов Денис Владимирович — начальник отряда. Злорадный, ненавидящий заключенных, постоянно пытался зло подшутить, подкусить за что-то.

И еще оперативный работник Титла Сергей Геннадьевич. Очень плохой человек. Такой, знаете, идейный.

Я думал и не мог найти ответа, почему они такие. Что нужно сделать с человеком, чтобы он потерял какую-то человечность обычную? Банально: не ударить ребенка, не ударить женщину, не позволить себе обидеть слабого. Чего ж ты не кинешься на такого, как ты, или поздоровее? Потому что ты боишься, что он тебя сам потом сломает.

Ни одного свидания с родными за больше чем 5,5 лет в неволе Никите не дали. Разрешали звонки, но и их получить было большой удачей:

— По закону, если ты находишься в ШИЗО (а туда могут искусственно отправить), ничего не положено. А на корпусе, в общей массе — один звонок в месяц на 15 минут. И вот когда по графику у тебя стоит, допустим, 15-го числа звонок, то накануне закрывают в ШИЗО, и все, никуда не позвонил. А выходишь — надо опять ждать следующего месяца.

Мне было сложно, со всех сторон давили. Но думаю, что и родителям пришлось очень тяжело.

— Ты говорил, что именно в неволе пришел к вере.

— Я и раньше был крещеным, мы могли сходить в церковь семьей. Но не был настолько идейным, крепким в вере. А когда меня посадили, и когда наваливались трудности: в ШИЗО закрывали, или писем долго не было, или начинали давить психологически, что никому ты не нужен — я брал Библию, брал иконки, молился, и чувствовал, как становится легче.

Бывало, что молитвословы забирали. Но в большинстве случаев позволяли. Правда, в церковь в колонии я ни разу не ходил и со священниками тамошними не общался.

«Ты преступник, ты пошел против государства, будешь сидеть»

— Прости, если это очень личный вопрос. В сентябре прошлого года стало известно о том, что ты резал вены…

— Да, это был жест отчаяния, потому что давление усилилось до такой степени, что уже не выдерживал.

Когда приехал в Оршу в ИК-8, мне сказали: мол, срока у тебя осталось немного, досиди спокойно, не буянь, не нарушай. Хорошо, так и вы меня не трогайте, не издевайтесь дальше — я тоже хочу без нарушений добыть, освободиться, родных увидеть на свидании.

Но уже на карантине, куда нас сразу после этапа отправили, я понял, что досидеть спокойно не дадут. Начали подсылать провокаторов: кто-то ходит постоянно поблизости, слушает, что ты говоришь, о чем, пытаются вывести на откровения.

Постоянно приходили с обысками и придирками — три-четыре раза на день могли перевернуть сумки и тумбочки, а потом цепляться, чего это описи нет. А как я ее найду, если вещи все перевернуты? Но тут ведь главное — рапорт написать.

Вызвал меня «на кабинет» оперативный работник Гурский, начальник, и давай тоже вопросы задавать провокационные, комментарии оскорбительные. Прямо сказал: в отряд мы тебя не выпустим, пойдешь в ШИЗО и в ПКТ.

Я аж не выдержал: что, говорю, такого сделал, чем отличаюсь от основной массы осужденных? У вас педофилы, убийцы, наркоманы сидят, смотрят телевизоры, ходят на свидание, колбасу кушают. А пацаненок, который с 16 лет сидит, хоть никакого преступления не совершил — нельзя даже, чтобы обычные человеческие условия у меня были?

Помыться, с близкими пообщаться. Мне в ответ: ты преступник, ты пошел против государства, будешь сидеть, и так далее.

Сразу подставу устроили: позвали режимные работники на обыск личных вещей — и заявили, что я не представился. Смотрю, у всех видеорегистраторы выключены. И вроде все по закону, если я пожалуюсь, хватит двух человек, которые подтвердят нарушение. Я пытался найти поддержку среди других осужденных, но наша доблестная милиция тут же начала их запугивать, что сами не вылезете из наказаний.

Бесконечное давление, никаких писем от родных, плюс меня держали в таких маленьких камерах, там не то, что походить, а сидеть негде. Умывальник со ржавой водой, допотопные туалеты вонючие, со времен Советского Союза, бетон, холод — то есть, специально создавали условия, чтоб не выдержал. И довели.

Я демонстративно все делал на камеру. А видео напрямую идет в Минский ДИН, самый главный над колониями. И если они видят попытку суицида, дежурный сразу обязан сообщить. Они этого очень боятся.

Тут же все начали суетиться, медработники прибежали, потом меня стали вызывать на беседу главные начальники, полковники там. И давление все-таки чуть ослабили.

— Кстати, о медработниках. Какую-то реальную помощь от них получал?

— Отношение было очень плохое.

Например, когда отправляли в ШИЗО, у меня были приступы эпилепсии на фоне стресса. И по закону медработник не имеет права подписать заключение, что меня можно отправлять в штрафной изолятор — а они задним числом писали, что все нормально.

Приходит медик, посмотрит, давление померяет: можно в космос лететь, на вот тебе таблетку и сиди дальше. Хотя должны были класть в лазарет.

Буквально за пару дней до освобождения, добавляет Никита, ему вновь стало плохо: упал, потерял сознание. Приступ был настолько сильным, что сделать вид, будто все в порядке, администрация не решилась. Несколько дней он провел в медчасти под капельницами.

Уже в Литве состояние стабилизировалось в лучшую сторону — и врачи, и сам Никита считают, что стало меньше стресса. Хотя тяжелые сны его не отпускают до сих пор:

— Первое время вообще в холодном поту просыпался, такие ужастики видел во сне. Все не мог поверить, что я на свободе. С месяц, наверное, ходил как зомби. Тяжело было вновь привыкнуть к обществу, к людям — для меня было дико – просто выйти в город и видеть людей в обычной одежде. Все мелькали перед глазами черные робы и пятнистая милицейская форма.

И от литовских полицейских, честно скажу, прямо шарахался сначала. Только видел машину, сразу в мыслях как стоп-сигнал: милиция! Сейчас уже нормально, понимаю, что просто так никто меня здесь не арестует, что если живешь по закону, никто тебя не трогает.

«Чтобы пойти в институт, нужно закончить 12 классов. А у меня всего 9»

— Чувствуешь, что за 5,5 лет в неволе многому приходиться учиться заново? Тот же ИИ осваивать, гораздо более умные технологии.

— Конечно. Даже к телефону толком еще привыкнуть не могу. Но прежде всего, непривычно общаться с людьми: есть растерянность, стеснение, может, даже немножко боязнь обычных разговоров. Хотя я вроде бы человек не особо стеснительный, но замечаю такое за собой.

— Знаю, что за время заключения вы расстались с девушкой, на нее давили силовики, и она отказалась продолжать отношения. Это сильно зацепило, или понимал обстоятельства?

— Принять было сложно. Я думал, что у нас что-то будет, она говорила, что дождется, что любит. Почти весь срок думал об этом. Потом уже решил, что не надо рвать душу и переживать из-за человека, которому ты не нужен. Теперь уже не обижаюсь, простил все. Бог ей судья.

Сейчас — больше всего скучаю по отцу. Вернее, по всем своим, но за отца сильнее всего волнуюсь.

Не так давно Никита отметил первый за шесть лет день рождения на свободе. Впрочем, «отметил» — громкое слово, уточняет он: позвал нескольких знакомых, купил вкусного в магазине. И загадал желание, чтобы увидеться поскорее с отцом и обнять его.

— Что дальше — пока не решил. Такого, чтобы серьезно идти куда-то учиться, не планирую. Потому что здесь, чтобы в институт или даже в техникум пойти, нужно 12 классов закончить. А у меня всего 9. И что, в 22 года в школу пойду?

Поэтому пока ориентируюсь на работу, найти что-то постоянное, чтобы был свой источник дохода и я мог выживать. А потом уже можно будет думать насчет образования, где-то учиться. Люди и в 40 лет, и позже новому учатся, так что — какие мои годы. Главное — здоровье, а всего остального можно достичь, было бы желание.

И конечно, я очень надеюсь, что публичность поможет моему отцу. Что люди, которые поддерживают беларуских политзаключенных, включат и его в списки и смогут добиться его освобождения, чтобы не было этой разлуки.